Затронутый при обсуждении дихотомии гражданских прав вопрос о сути собственности заслуживает того, чтобы к нему вернуться. Попробуем выделить собственность как из противопоставления обязательственным правам, так и из противопоставления владению и найти другие связи и оппозиции, лежащие внутри человека, не ограничиваясь только субъектом права, но начиная движение, конечно, от него.

Субстанция собственности должна, по крайней мере, содержать те качества, которые отличают собственность от всех других юридических феноменов. А это, как известно, -исключительность, абсолютность, полнота и др.

Подумаем, какой из исходных факторов собственности может иметь эти качества.

Конечно, это - не способы защиты собственности, которые, по точному замечанию Ф.К. Савиньи - "явления случайные" по отношению к сущности собственности, которой является полная власть над вещью .

Савиньи Ф.К. Обязательственное право / Пер. с нем. СПб., 2004. С. 49.

Едва ли мы обнаружим их и в вещи, ведь она по определению не может быть абсолютно свободной, автономной (в противном случае она не может попасть во владение). И коль скоро наши сегодняшние представления не позволяют говорить о единстве лица и вещи, остается эти качества искать в противостоящем вещи факторе - лице. Именно лицо "помещает свою волю в вещь" и тем самым присваивает ее, превращает в свою собственность. Лицо есть "бесконечное, всеобщее и свободное" . "Свобода есть основной внутренний признак каждого общества, сотворенного по образу и подобию Божьему" <2>. Не вижу, по каким причинам можно оспорить это суждение, если, конечно, не иметь в виду, что в историческом плане оно не всегда адекватно описывает состояние человека (на это, однако, можно возразить, что не всегда человеку доводится стать лицом). Поэтому будем исходить из этого суждения. И тогда обнаруживаем, что свойства лица - это и черты собственности.

Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990. С. 97.

<2> Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 138.

Собственность всеобща (абсолютна) и свободна . "Начало собственности связано с бессмертием человеческого лица, с правами его над материальной природой и после его смерти" <2>.

"Свобода и собственность в прошлом - слова одного корня" (Колесов В.В. Мир человека в слове Древней Руси. Л.: Изд-во ЛГУ, 1986. С. 106).

<2> Бердяев Н.А. Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии // Русская философия собственности. СПб., 1993. С. 304.

Собственность, как и личность, "которая везде выступает как вечно деятельная" , имеет свойства бесконечности во времени <2> (несмотря на конечность, уничтожимость вещи) и пространстве. Как сказал Мэйтланд, луч собственности прорезает пространства (толщи) времени <3>.

Чичерин Б.Н. Собственность и государство // Русская философия собственности. С. 114.

<2> С точки зрения права существование собственника не ограничено во времени. Или, как говорил Л. Блум в "Улиссе", "домовладелец бессмертен".

<3> Этим поэтическим высказыванием восхищается Т. Оноре (Honore T. Making Law Bind. Essays Legal and Philosophical. Oxford: Clarendon Press, 1987. P. 172).

Едва ли Ж. Бодрийяр имел в виду патетическое замечание Мэйтланда, когда связывал пафос преодоления смерти с накоплением . Собственность (на конкретную вещь, конечно) не может стать достоянием времени, т.е. истории, не может уйти в прошлое, она всегда актуальна <2> и потому вечна.

"Мирское производственное накопительство - защита от смерти" (Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000. С. 262). Особенно очевидна эта связь в аскетическом накоплении, о котором говорил М. Вебер; Ж. Бодрийяр, конечно, отмечает это.

В более ранней работе Ж. Бодрийяр связывал трансцендентность вещей, их бессмертность с тем, что они "воплощали в пространстве аффективные связи внутри семейной группы". Но последующее их разрознение либо ностальгическое возрождение в качестве "старинных" вещей лишает их прежних функций (см.: Бодрийяр Ж. Система вещей / Пер. с фр. С. Зенкина. М., 2001. С. 19). Стало быть, бессмертие, воплощенное в вещи - это не свойство вещи, а свойство собственника (что достаточно очевидно). Но после исчезновения собственника и само бессмертие исчезает раньше, чем исчезает вещь; оно - в одухотворенной связи вещей. "Старинность" вещи -это не возрождение ее хозяина, а лишь лояльность к нему нового собственника; это - уже его бытие, а не бессмертие прежнего хозяина.

Здесь, однако, обнаруживается тем же автором дополнительная функция собственности, производная от основной, - функция, выраженная в подлинности вещи. Через это ее качество приобретается господство не только над собственным бытием, но и над бытием чужим, качествами, присущими другим. Ж. Бодрийяр говорит о "нарциссической регрессии, системе отмены времени, воображаемым господством над рождением и смертью... Вещи сообщает особую ценность уже самый факт того, что она некогда принадлежала кому-то знаменитому или могущественному... это обаяние сотворенности (а стало быть, уникальности, поскольку момент творения невозвратим)... Таким образом, поиски подлинности совпадают с поисками... ино-бытия" (Бодрийяр Ж. Система вещей. С. 85 - 86).

<2> Актуальна буквально: собственник действует в отношении вещи, эта деятельность никогда не прекращается. И эта возможность действовать в юридическом смысле и составляет содержание права собственности.

Когда И. Бродский сказал: "...материя конечна. Но не вещь", он говорил о том же. Но нужно здесь вновь вернуться к тому, что мы уже говорили в предыдущей главе по поводу объекта права: вещь - совокупность свойств, важных для человека; говоря о вещи, мы говорим о человеке. Потому единственная реальность, имеющаяся в праве, - человек, а вещь, объект права (как и юридический факт) - только форма связи человека с материальным миром (и потому они менее реальны, чем человек, производны от него). Не означает ли это то, что выявляя связи лица и вещи, мы находимся внутри тождества? В какой-то мере это так, если иметь в виду, что лицо - это тоже свойство человека, его явление в праве.

Впрочем, в этом отношении замечательны именно те моменты, когда обнаруживается временная собственность. Римской архаике была известна продажа на время, что вполне согласуется с показанными выше личными чертами права, возникающими из древней купли-продажи; впоследствии у классиков возникали на этой почве трудности в разграничении аренды и купли-продажи, о чем пишет, например, Гай . С. Седаков отмечает в специальном исследовании этого вопроса "генетическое сходство" найма и купли-продажи <2>.

Э. Бенвенист показывает, что в архаике существовало обобщающее понятие "оставлять владение чем-либо за определенную цену", имеющее значения "уступать за деньги", "продавать", близко примыкающее также и к займу (см.: Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. С. 135).

<2> Седаков С.Ю. Развитие emptio-venditio и генезис locatio-conductio в римском предклассическом праве // Древнее право. 1999. N 1 (4). С. 76.

А.Я. Гуревич пишет, что несмотря на провозглашение прав, прежде всего на землю, "навечно" (ad perpetuum), на самом деле они "имели силу только в течение ограниченного срока, не превышавшего длительности человеческой жизни" и требовали "все нового и нового подтверждения" "при каждой смене" сеньора или государя . Здесь хорошо видно, что ограниченность во времени - прямое следствие личного характера возникшего права; превращение права в вещное делает уже ненужным его "подтверждение" сеньором, поскольку из вещного права по определению устраняется всякий след личной зависимости.

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1984. С. 154 - 155. О том же пишет и Т. Оноре, объясняя, что вся терминология собственности, возникшая в Средневековье с его временными юридическими конструкциями, не смогла сформироваться, "пустить корни" в английском праве (см.: Honore T. Making Law Bind. Essays Legal and Philosophical. P. 172).

Г. Берман подчеркивает, что "сама мысль измерять права собственности их протяженностью во времени была в значительной мере изобретением Запада XI - XII вв. Эта идея надолго пережила закат феодализма, фактически она жива и поныне в английском и американском земельном праве" .

Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. 2-е изд. / Пер. с англ. М.: Изд-во МГУ; Инфра-Норма, 1998. С. 297. Видимо, нужно отметить, что наблюдение Г. Бермана относится ко времени расцвета феодализма, которому несвойственна идея абсолютной собственности, а в институтах земельной собственности общего права дольше всего сохранялись черты феодализма.

У. Маттеи полагает, что "типологический нюанс, согласно которому объект права собственности должен быть материальным предметом, может найти объяснение в стремлении исключить из области вещного права не относящиеся к физической связи с землей правомочия, какие имели место в большинстве феодальных имущественных правоотношений" . С этой точки зрения вещная, абсолютная природа собственности снова обнаруживает свою тесную связь с личной свободой собственника.

Маттеи У., Суханов Е.А. Указ. соч. С. 175. Нельзя не заметить, впрочем, что этот "нюанс" сохраняется независимо от феодализма именно в том, что право на вещь не нуждается в содействии иных лиц, тогда как личное право только через лицо обязанное и реализуется. Любые смешения вещных и личных прав по этой причине вновь и вновь приводят к дихотомии.

Можно заметить, что хотя неограниченность собственности во времени кажется сегодня очевидной, она, как всякая очевидность, скрывает важную тайну. Именно овладение временем -главный и самый болезненный вопрос человечества, особенно в рамках идеологии прогресса, который сам по себе - это стремление подчинить время. Отказавшись от собственной божественности , человек проиграл борьбу за абсолютное время, оставшееся у Бога. Но взамен этого получен вещный мир со своим, к сожалению, тленным, истекающим временем. Здесь заложена одна из действительно драматических, если не трагических сторон, которую собственность, а вслед за ней и право в целом, получила от позитивизма в результате секуляризации <2>.

Можно обозначить только начало, идущее от бессмертного тотема, в котором воплощено племя, герои и боги, при этом господствует неизменность, а время, и стало быть, также история (как изменение) не двигаются; проследить же процесс возникновения исторического времени и утраты вечности здесь, конечно, невозможно.

<2> "Именно в окончательно секуляризованном труде, в работе в чистом виде, исчисляемой в часах и единицах потраченной энергии, именно в таком труде человек с наибольшей силой чувствует и испытывает неумолимое течение Времени. А так как необратимость и пустота Времени сделались догмой для всего современного мира (уточним: для всех, кто больше не считает себя причастным к иудейско-христианской идеологии), принятая на себя и испытанная на собственном опыте "темпоральность" (временность. - К.С.) оборачивается на философском уровне трагическим осознанием тщетности всего человеческого существования" (Элиаде М. Азиатская алхимия. М., 1998. С. 251 - 252). Право, помещенное в систему линейного, конечного времени, т.е. обреченное в конце времени на исчезновение, не может не быть несовершенным. Но это его несовершенство - в то же время и залог человечности.

Н. Рулан полагает, что право традиционных обществ, в отличие от европейского, через систему родства (в том числе родовой собственности) становится "инструментом преодоления смерти" . Но с европейской точки зрения эти нормы традиционного общества - начальный этап на пути к частному праву. Впрочем, в рамках современной идеологии эта идея, которая (как и весь арсенал архаики) никуда не исчезла, лишь преобразилась и в некотором смысле, утратив первобытную рациональность, вместо нее обрела теплоту и интимность: старые предметы, доставшиеся нам в качестве реликвий, сублимирующие подлинность, "образуют сферу особо приватную: человек имеет их, как имеет предков - не как собственность, а как заступников" <2>.

Рулан Н. Юридическая антропология. М., 1999. С. 301.

<2> Бодрийяр Ж. Система вещей. С. 89.

Развивая этот сюжет в его самых тривиальных и, может быть, именно поэтому самых таинственных чертах, И. Утехин говорит о ценности "любимой чашки": разбить ее будет чувствительнее, "чем потерять бумажник... ценность вещи бывает субъективна и не измеряется ее покупной или продажной ценой - цены ведь и вовсе может не быть" .

Утехин И. Любимые вещи // Неприкосновенный запас. 2004. N 1 (33). С. 95. Автор пишет: "Отдельные категории товаров специально предназначены для функционирования преимущественно в сфере чувств, воспоминаний и человеческих отношений; продаются они в магазинах подарков и сувенирных лавках" (Там же. С. 96). Вопрос, кажется, состоит в том, что между такими товарами и прочими на самом деле нет явственной границы, как и трудно указать вещь, не способную пробудить чувства или воспоминания.

В судебной практике эта идея выражается в сопоставлении "финансовой" ценности и превышающего ее "потребительского излишка", выражающего личное отношение к вещи, ее незаменимость. Вторая составляющая приводит к увеличению взыскиваемых убытков (обзор соответствующей английской практики, данной в кн.: Jamie Cassels. The Law of Damages, приводится в статье: Николаева А. Принципы определения размера убытков: российская и зарубежная судебная практика // Хозяйство и право. 2006. N 8).

Наделение вещи ценой - это навязывание собственности функций обмена вопреки ее сути. Цена - конечно, не свойство вещи. Сообщение вещи цены знаменует целый ряд метаморфоз: превращение сокровенных качеств вещи в явное количество; превращение вещи в товар; разрыв интимной связи собственника с вещью и поступление ее в оборот, где она утрачивает уникальность и становится подобной другим. Как на самом деле вещь не может быть отчуждена

(для этого она гибнет как вещь, превращаясь в товар), так и не может быть ей назначена цена -это акт грубого внешнего насилия, выражения невыразимого, приравнивание несравнимого.

Мне кажется уместной двусмысленность этого выражения: цена сообщается вещи извне, из чуждой ей логической среды, где появляются слова (логос - слово), сообщения. Но вещи существуют раньше и помимо слов; слова не могут быть свойствами вещей.

Истина собственности выражается именно в чуждом, непонятном товарному обмену феномене подлинника, феномене субъективности, незаменимости вещи. Не случайно договор купли-продажи оперирует понятием товара, а не вещи (купленный товар снова становится вещью, как только он присвоен, и в этом чередовании юристы не замечают ничего странного, хотя на самом деле налицо переход из одной сферы бытия человека в другую, и обе эти сферы имеют принципиальные отличия. Например, только вещь может быть предметом искусства , но никак не товар. И не случайно собственность размывается прежде всего в сфере товаров, где возникают переходные феномены общей собственности, суррогаты традиции (передачи) и т.п.).

Сам акт творчества - это обособление вещи из иных, это присвоение ей собственных качеств, наделение ее смыслами и значениями. Все эти операции - это операции собственника.

Истинная вещь, подлинник, не имеет множественного числа, и родовой не является. Неродственность вещи и товара - иное проявление неродственности собственности и оборота. Оборот не может устранить этот антагонизм; все, что он может, это купить загадку. Так, необъяснимая здравым смыслом тайна подлинника разрешается путем назначения за подлинник цены, многократно превосходящей "такую же" по всем свойствам вещь (вещь - это и есть совокупность свойств).

Среди явлений права именно в собственности выражены качества личности, "собственность, строго говоря, есть некоторое свойство самой личности" . Поэтому, надо полагать, она и занимает центральное место среди других правовых категорий.

Алексеев Н.Н. Собственность и социализм // Русская философия собственности. СПб., 1993. С.354.

Сущность собственности - проявление в ней лица; "собственность есть идеальное продолжение личности в вещах или ее перенесение на вещи" , "основание и назначение собственности лежит в отдельной личности" <2>. "Тесная связь между глаголами "быть" и "иметь" <3>, конечно, существует неслучайно. Это не только умозрительное понятие, но и реально наблюдающаяся связь.

Соловьев В.С. Оправдание добра // Соч.: В 2 т. М., 1988. Т. I. С. 432.

<2> Чичерин Б.Н. Собственность и государство // Русская философия собственности. С. 114.

<3> Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: образ мира и миры образов. М., 1996. С. 70.

По первобытным и не знавшим исключения представлениям все вещественное окружение человека было продолжением его личности, им самим (по известному выражению, "продолжением его субъективности") . Например, египтяне обозначали собственность ("дт", "джт") буквально как отнесенное к "плоти", "самости" лица: "дом его плоти", "быки, скот, ослы его плоти" и т.д. <2>. (Необходимо, впрочем, отметить присущее первобытному укладу (и, безусловно, не только ему) "очень острое ощущение разницы между вещами, находящимися в личном употреблении, и вещами, являющимися "богатствами", вещами длительного пользования" у полинезийцев. Обсуждая то же явление у североамериканских индейцев, М. Мосс подчеркивает выделение в составе имущества наряду с пищей, которая не воспринимается как богатство и собственность, также иных предметов, обозначаемых как "полученные", "носимые в руке"; производные слова имеют значения: "положить в руку", "положить в дом". Автор отмечает удивительное сходство с римскими manus и familia <3>. Конечно, налицо отсылка к манципируемым и неманципируемым <4> вещам.)

М. Вебер, обсуждая уходящий "своими корнями в самые отдаленные времена "обычай накопления большого богатства для продолжения "дела", отмечает, что речь идет о как бы расширенной личности" (Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 265).

<2> Перепелкин Ю.Я. Древний Египет // История Древнего Востока. Часть вторая: Передняя Азия, Египет / Отв. ред. Б.Б. Пиотровский. М., 1988. С. 341. Более подробно понятие

"собственность" ("джт") изложено в монографии: Перепелкин Ю.Я. Хозяйство староегипетских вельмож. М.: Наука, 1988. С. 8 и сл.

<3> Мосс М. Очерк о даре. С. 126, 156.

<4> Антропология, впрочем, отмечает два способа циркуляции, как то: система даров как форма устроения общества, социальных иерархий и профанные рынки с более прозаичным обменом предметов, предназначенных для потребления. Об этом пишут М. Мосс в очерке о даре и другие исследователи. Явление может быть объяснено и вырождением, и внешними влияниями, поскольку наблюдалось оно у полинезийцев в XIX - XX вв. Но есть соблазн возвести эту двойственность также и к манципируемым и неманципируемым вещам. Хотя такая логическая операция не может не отдавать схематизмом.

Замечательно буквальное совпадение в определениях: "Осмысление объекта владения как личного свойства субъекта, его "плоти", было в определенной степени закономерным, так как отражало реальный факт - владение являлось важнейшим условием становления (обособления) личности" .

Романов В.Н. Древнеиндийские представления о царе и царстве // Вестник древней истории. 1978. N 4. С. 32. Цит. по: Смирин В.М. Римская familia и представления римлян о собственности // Быт и история в античности. М., 1988. С. 23.

Папуасы сиане считали, что личная собственность ("амфонка") так же неразрывно связана с человеком, как его тень . И.В. Следзевский на основании изучения африканских традиционных структур делает вывод "об устойчивости отношения человека к земле и принадлежащему ему скоту как к продолжению своей личности" <2>.

История первобытного общества: Эпоха первобытной родовой общины. М., 1986. С. 350. <2> См.: Синицына И.Е. Человек и семья в Африке. М.: Наука, 1989. С. 147.

"В глазах древневосточного человека вещи героя служат прямым продолжением его "я"... В древневосточной модели мира вещь предстает связанной, соединенной с человеком" .

Вейнберг И.П. Человек в культуре древнего Ближнего Востока. М.: Наука. 1986. С. 76, 83. И. Вейнберг отмечает, что в основе очень важного в древности обычая обмена дарами "лежит представление, также обусловленное слитным восприятием человека и вещи, что при обмене дарами частица сущности дарителя переходит к получающему дары" (Там же. С. 80).

Подобные представления можно проследить и в других случаях. Очень характерно, например, что материальное возмещение ущерба личности вместо расправы - вергельд -воспринималось как персонификация личности. По Саксонскому зерцалу (ст. 65, § 2), "кто жизнь или руку выкупает, если он был приговорен к этому, тот становится лишенным всех прав" (по Русской Правде рабы, являвшиеся несвободными, т.е. лишенными юридической личности, не имели вергельда) . Здесь хорошо видна взаимозаменяемость личности и вещи (вергельда).

Вернадский Г. Киевская Русь. М.; Тверь, 1996. С. 150.

Э. Тайлор описывает английский "обычай "объявлять пчелам" о смерти хозяина. В Германии эта идея выражается еще полнее: там печальное известие передается не только каждому улью в саду и каждому животному в хлеве, но и каждому мешку с хлебом" <1 >.

Тайлор Э.Б. Первобытная культура / Пер. с англ. М.: Политиздат, 1989. С. 131.

Широко известен всеобщий обряд погребения вместе с человеком его личных вещей невзирая на их ценность. Этот обычай прослеживается и без связи с представлениями о потусторонних потребностях (когда, например, вещи уничтожаются после смерти их хозяина, как это было сделано с мечом короля Артура, брошенным в море в момент смерти хозяина, хотя, и это показательно, сподвижник короля и верный его рыцарь уже испытывал колебания, пленясь рукоятью в драгоценных камнях, и дважды прятал меч "в траве под деревом", пока умирающий король не заставил его похоронить меч в пучине) .

Война, сфера военного быта, которая, как я пытался показать, стала важнейшим источником идеи собственности, вообще до сих пор хранит немало следов архаики. Как не без иронии заметил А. Левинсон, современные воинские уставы, обязывающие военнослужащих "любить свое оружие", - единственный пример юридически обязательной любви к вещам. В то же время современные армейские институции показывают, как люди подчинены вещам, "материальной части", выступают как "прислуга" орудий (см.: Левинсон А. Об эстетике насилия // Неприкосновенный запас. 1999. N 2 (4). С. 10 и сл.). Архаическое происхождение этих отношений несомненно, но есть основания говорить не только о консервации, но и о переворачивании исходной парадигмы: если оружие - часть воина, то управление армией строится как управление людьми; если воин - часть оружия, то армия управляется как материальная сила. Отсюда сходство между армией и бюрократией; в обоих случаях вытеснение личного, персонального начала происходит через подчинение личности материальным объектам, через деперсонализацию имущества.

Инструкция с ее безапелляционностью - наиболее присущий бюрократии жанр -представляет собой требования, обращенные вещами к людям.

По древнеримским обычаям личные вещи уничтожались со смертью хозяина .

См.: Вочи П. Очерк истории римского наследственного права с древнейших времен до эпохи Северов // Современные исследования римского права: Реферативный сб. / Под ред. В.С. Нерсесянца и др. М.: ИНИОН АН СССР, 1987. С. 123) (автор реферата - О.В. Смыка).

Обряд уничтожения личного имущества со смертью их владельца "имел своей основой глубоко укоренившуюся в сознании людей веру в тесную, до определенной степени сверхъестественную, связь владельца со своими вещами" .

История первобытного общества. Эпоха первобытной родовой общины. С. 352.

Обобщая обширный этнографический материал, Л. Леви-Брюль приходит к выводу, что "собственность по своей сущности - мистическая связь, установившаяся между владельцем и предметами, которые стали сопричастны ему каким-нибудь образом, потому, например, что данное лицо употребляло их или носило на себе; если предметы уничтожаются со смертью владельца, то это происходит потому, что смерть не обрывает мистической связи; сопричастность продолжается. С одной стороны, она противодействует всякой возможности пользоваться предметами, с другой - обусловливает обычаи, отдающие, так сказать, вещи в распоряжение покойника. Нет непременной необходимости, чтобы предметы покойника подвергались уничтожению. Покойник может оставаться владельцем живых богатств. Есть духи (покойников), которые становятся очень богаты скотом и рабами в результате делаемых им постоянно приношений; этот скот считается священным, за ним наблюдают родственники покойника, духу которого скот принадлежит" .

<1 > Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1999. С. 261.

На материале греческой мифологии о том же пишет К. Хюбнер: "Принадлежащее отдельной личности называлось "ктема" или "ктерия", в то время как имущество клана обозначалось как "патроя". Умершего сопровождала в загробный мир лишь его личная собственность, ктерия, поскольку она непосредственно принадлежала его прошлому бытию, самотождественности его истории, его протекшей жизни... Поэтому у Гомера мы находим стереотипный оборот "kterea ktereizein" (возжигать погребальный огонь), что с тем же успехом означает "погребать имущество умершего". Мертвые, лишенные своего имущества, вызывали ужас . Они не могли по-настоящему умереть до тех пор, пока их частица остается при жизни, и беспокойно блуждали вокруг, досаждая живущим, пока те наконец не отпускали их в подземный мир со всем их имуществом, то есть со всем их прошлым бытием" <2>.

Может быть, в этом страхе более, чем в гуманизме (само понятие которого едва ли сочетается с войной), коренится и военный обычай предоставлять противнику возможность захоронения павших.

<2> Хюбнер К. Истина мифа. М., 1996. С. 212.

Обращает на себя внимание как активность имущества (в этом качестве оно не отличается от фамильного), так и очевидные затруднения для введения его в оборот в архаическую эпоху на каком-либо абсолютном, независимом от прежнего обладателя праве, что уже отмечалось.

Л. Леви-Брюль отмечает, что "все существа и предметы, даже неодушевленные, даже неорганические, даже изготовленные рукой человека, мыслятся первобытным человеком как способные совершить самые разнообразные действия" (Леви-Брюль Л. Указ. соч. С. 83).

Очевидно, что устойчивость этих воззрений могла бы представлять серьезную угрозу бедному материальными ресурсами обществу, особенно по мере обособления личности и возрастания личного имущества сравнительно с родовым. М. Вебер отмечает, что "из многообразных видов магической практики, связанной с захоронениями, наиболее значительные последствия имело представление, что все личное имущество умершего должно быть погребено вместе с ним. Постепенно это представление сменялось требованием не касаться, по крайней мере некоторое время после смерти человека, его имущества, а иногда требованием по возможности сократить пользование и своим достоянием, чтобы не возбуждать зависти умершего". Дальнейшее перемещение общения с умершими в бесплотный мир духов позволило перейти к символам, замещающим вещи, например, "древнейшие бумажные деньги служили средством платежа не для живых, а для мертвых". Эта практика оказалась и более рациональной . Формой этого компромисса можно считать и решение, сформулированное африканским традиционным правом: "...умерший имеет право на часть своего имущества: его наследники должны использовать часть наследства на организацию поминок и традиционных обрядов" <2> (об этом говорит и Л. Леви-Брюль в цитированном выше пассаже). Сквозь это право "на часть" просвечивает, конечно, и право на все имущество.

Вебер М. Социология религии // Вебер Макс. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 82 - 83. Одним из законов Солона устанавливался запрет на количество одежды, опускаемой в могилу вместе с покойником (см.: Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб.: Алетейя, 1998. С. 151).

В. Латышев отмечает, что "законы, ограничивающие пышность погребения, встречаются у древних греков очень часто" (Латышев В.В. Очерк греческих древностей. Богослужебные и сценические древности / Под ред. Е.В. Никитюк. СПб.: Алетейя, 1997. С. 230). Вероятно, это свидетельствует не столько о врожденной скромности греков, сколько о силе того обычая, который они стремились преодолеть.

<2> Рулан Н. Указ. соч. С. 94. Автор отмечает, что "право наследования не связывается автоматически со смертью индивида" (Там же. С. 95).

Даже во время раннего христианства все еще видны следы этих представлений: если по древнему германскому праву часть личных вещей "оставлялась во владении умершего, чтобы быть похороненными вместе с ним или сожженными в погребальном обряде", то с введением христианства имущество умершего "делилось на три части: треть - вождю или королю, треть -наследнику и треть - "доля Бога", получаемая церковью. Вся церковная собственность считалась "отцовской наследственной долей Христа", а ее "главным управителем" - папа .

Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. С. 223, 105.

А.Я. Гуревич пишет, что "вещи вообще могли воплощать качества их обладателей, это касается не одной лишь земли, но и мечей, коней, кораблей, украшений" .

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. С. 60.

Известно, что "вещи сообщает особую ценность уже самый факт того, что некогда она принадлежала кому-то знаменитому или могущественному", была сотворена и потому уникальна, ибо "момент творения невозвратим" . С этим приобретенным от собственника качеством вещи связана ее власть над прошлым (которая не дана деньгам), тем, что Ж. Бодрийяр называет "нарциссической регрессией, системой отмены времени, воображаемого господства над рождением и смертью" <2>. Если бы отношения собственности не имели такого течения и такого результата, то не возникло бы целой сферы жизни и мыслей, связанных с переживанием, стремлением получить через вещь чужое (или свое, но уже отчужденное), прошедшее бытие и тем самым преодолеть границы своего.

Бодрийяр Ж. Система вещей. С. 85 - 86.

<2> Там же. С. 85.

Попутно нужно, видимо, оговорить вопрос о собственности применительно к вещам родовым и индивидуально-определенным (gens & species). Вообще говоря, различие между ними чаще всего ситуационно, конкретно, но при этом, конечно, весьма существенно. Известно, например, что главный вещный иск - виндикация в отношении родовых вещей невозможен, поскольку мы говорим о действующем праве. Родовые вещи возникли в обмене, они не совсем вещи, неполноценны и односторонни, специфичны: "...специфическое качество вещи, ее меновая стоимость возникают в социокультурной сфере; напротив, абсолютная единичность появляется в ней оттого, что она обладаема мною" . (Выше этот аспект уже затрагивался.) Цена - это не столько придание вещи еще одного свойства: цена свойством вещи не является <2>, сколько обнаружение того качества, что вещь извлекается из круга собственности, ее личные качества тускнеют или исчезают, обесцениваются.

Там же. С. 101.

<2> Существовавшая в социалистической экономике практика указания цены на самой вещи, товаре, хотя, по-видимому, имела непосредственной целью борьбу со спекуляцией, может быть воспринята также и как титаническая попытка преодоления пропасти между вещами и товарами. Попытка, конечно, неудачная.

Можно, конечно, напомнить, что собственность существует именно на вещи индивидуально-определенные. Но раз мы говорим о генезисе, есть смысл обратиться к той черте архаичного сознания, на которую обратил внимание Л. Леви-Брюль: первобытные люди избегали подсчитывать вещи, которые воспринимались ими как совокупность индивидуальностей, исчезновение любой из которых немедленно замечается . Здесь мы не только обнаруживаем хорошо знакомый мотив одушевления материального мира, но и отсутствие грани между gens & species. Если продолжить это наблюдение, то можно, кажется, заключить, что если родовые, заменимые вещи создаются оборотом, то собственность, имеющая дело только с вещами определенными (для архаики - одушевленными), обороту, стало быть, противостоит. Но мы это уже отметили, когда говорили о генетическом соотношении собственности и купли-продажи.

Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. С. 145 и сл.

Уже после возникновения права представления о единстве лица с вещами сохраняли свою силу и оказали несомненное воздействие на основные правовые понятия. Например, "понятие равенства поступка и наказания (талион) рождается из образа равенства субъекта и объекта. "Человек" есть "дерево": кто срубит дерево, будет на дереве повешен. "Женщина" есть "земля": женщина будет за преступление зарыта в землю. "Эрос" есть "огонь": за разврат постигнет сожжение" <2>.

Это единство следует понимать не только относительно одного человека, но и в отношении общины, поскольку она имела юридическую личность. Об этом свидетельствуют, например, очень древние нормы о священности оград и межи (как выражение неприкосновенности "тела" общины).

<2> Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. С. 83.

Существенно, что первоначальная функция посредников, которыми были только чужие (гости), - "деперсонализировать" вещь, подлежащую продаже . В самом понятии вещи, которая в свою очередь воспринималась "как личность в древних и вообще архаичных культурах" <2>, и в понятии лица невозможно разобраться, если не учитывать их изначального единства и только последующего разделения. Нужно сказать, что и само это разделение - продукт метафизики, а не явление действительности. Лишь мысленно мы отделяем человека от его вещей. На самом деле "идентичность сливается с собственностью" <3>, и каждый случай их разделения становится предметом для обсуждения, обсуждения, которое в конечном счете обычно выявляет ошибочность впечатления о разделении этой идентичности.

Оссовская М. Рыцарь и буржуа. М.: Прогресс, 1987. С. 353.

<2> Смирин В.М. Патриархальные представления и их роль в общественном сознании римлян // Культура Древнего Рима / Отв. ред. Е.С. Голубцова. М.: Наука, 1985. Т. II. С. 21.

<3> Барт Р. Империя знаков. М., 2004. С. 51.

Нахождение человеком себя, идентификация в вещах, о которых мы здесь говорим, - это не дань вежливости культуре, которая параллельна праву и без которой право, как иногда говорят, хотя чаще и не говорят, но считают, могло бы обойтись (хотя любое гуманитарное исследование, стремящееся максимально стряхнуть со своего предмета связь с культурой, присутствие в нем человека, на самом деле не только заслуживает всяческого сочувствия, как то подобает нищему, но и заведомо обречено на поверхностность и вялость, бессодержательность своих выводов). Нужно заметить, что дифференциация и исключительность, т.е. основные юридические категории, с помощью которых квалифицируется всякое юридическое отношение собственности, всякая житейская ситуация и являются способами выражения идентичности.

Отраженная в вещах идентичность, обретение личностью себя опираются на свою собственность как на сферу своей свободы (мы говорили об этом применительно к дуализму частных прав). Но свободно принятое решение, позволяющее совершить действие как свое собственное, как результат своего выбора, тем самым делает возможной идентичность не как переживание, идеальное отражение в вещах, но как материальность, как имеющую силу для других, как действительность идентичности . Тем самым свобода как суть собственности соединяется с обретением личностью себя как обладающей своими вещами.

Ср.: "Приспосабливаясь к установлениям культуры, человек "отстраняется" от непосредственной связанности непременным удовлетворением инстинктов и обретает благодаря этому отстранению "пространство совести", в котором только и становится возможно действие на основании свободно принятого решения и тем самым идентичность" (Ассман Я. Культурная память: письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М., 2004. С. 147). Комментируя этот знаменательный пассаж, я хочу отметить, что человек всегда действует в рамках культуры. Поэтому он никогда не занят лишь "удовлетворением инстинктов" (эта фикция возможна только в самом вульгарном материализме и, взятая сама по себе, как предрассудок, не имеет никакой истинности и никакой познавательной ценности. Впрочем, Я. Ассман на той же странице говорит о том, что "культуры нуждаются для самовыражения в фикциях хаоса". Вот эти две фикции, видимо, и могут вызывать друг друга из мрачных фантазий апокалипсиса, последних дней и "окончательного решения"). Человек всегда, стало быть, действует в "пространстве совести", созданном культурой, и это пространство так или иначе вмещается в пространство собственности - тоже продукта культуры. Их сопряжение - тема отдельного исследования, скорее морального, чем юридического. Но любые коллизии между пространством совести и пространством собственности возможны и разрешимы, как видим, лишь в рамках культуры и лишь ее посредством!

Современная социология как очевидность принимает утверждение, что "я", личность, окружает "принадлежащий ему вещный мир, его "entourage materiel", родной для "я" как опора его самости. Этот вещный мир - утварь, обстановка, помещения, их специфический порядок, "создающие у нас впечатление постоянства и устойчивости" - определен социально: их ценность, их цена, их символическое, связанное со статусом, значение суть социальные факты" . Это высказывание известного египтолога, в котором он ссылается на О. Конта, А. Гелена, Аппадураи, носит характер обобщения. Можно заметить, что Ассман не столько воспроизводит тезис о вещном мире как способе обретения человеком идентичности (который кажется ему вполне ясным), сколько показывает культурное значение пространства. Для нас важно заметить, что наполнение пространства культурой возможно лишь как результат выражения в вещах личности человека. Есть и иные аспекты затронутой Ассманом связи: это явление личности во времени через вещи и соотношение культуры и собственности. Эти аспекты заслуживают, конечно, отдельного исследования, и потому те попутные замечания на эти темы, которые имеются в этой главе и в других местах книги, совершенно недостаточны.

Ассман Я. Культурная память. С. 40.

Следует, например, отметить настойчиво проводимый Я. Ассманом тезис о том, что память нуждается в пространстве. Правила мнемотехники состоят в привязывании воспоминания к месту. Еще Августин в "Исповеди" говорил о "полях и просторных дворцах памяти". И относится это не только к индивидуальной, но и к культурной и коллективной памяти. Культурная память опирается на "памятные места". Сюда относятся и целые ландшафты, которые приобретают свойства знаков памяти , в частности - горы, дороги, целые города <2>. Я позволю себе распространить это наблюдение и на искусственные объекты (способность которых иметь культурную знаковость, конечно, невозможно отрицать). Тогда мы можем лучше понять юридические свойства памятников. С одной стороны, как вещи, получившие значение, т.е. отражение в себе социальных свойств, они тем самым вовлекаются в сферу права. С другой - в них отражены коллективные, культурные качества той или иной общности. И поэтому они не могут присваиваться частным образом - ведь такое частное присвоение неизбежно приведет к вытеснению общих, выражающих культуры общности отражений и замещению их частными. Частное лицо может быть только хранителем памятника, т.е. принципиально отказаться от выражения своей идентичности в вещи. Эти соображения относимы, конечно, и к вещам естественного происхождения (рощам, озерам и т.п.).

Поскольку мы читаем Ассмана все же как юристы, я должен здесь отметить, что наделение вещи значением характерно для отношений собственности. Таким образом, и ландшафт вовлекается в юридическую сферу, в этом случае, как правило, путем изъятия

"памятных мест" из гражданского оборота либо установлением законодательных запретов на изменения (что также - изъятие из оборота в более широком смысле).

<2> Там же. С. 40, 63 и сл.

Кажется, мало уделяется внимания таким объектам собственности, соединяющим свойства подлинника и памятника, как музейные экспонаты. Применительно к ним трудно говорить о выражении в них личности собственника, кроме, может быть, коллекций . Более того, функция хранения исключает воздействие личности хранителя на охраняемые предметы. Музеям обычно экспонаты вверяются собственником, причем предполагается, что собственник либо сам является лицом публичного права, либо действует в публичном интересе. Тем самым музей как субъект права лишен потребительского интереса в вещи. С этим, на мой взгляд, плохо сочетается провозглашенное ст. 36 Федерального закона "О музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Федерации" исключительное право музея на использование в коммерческих целях "воспроизведений" музейных предметов. Я даже не говорю об очевидных противоречиях этой нормы с основами авторского права, впрочем, далеко не все музейные экспонаты защищены авторскими правами. Вызывает сомнения само понимание права на "воспроизведение" предмета собственности как права коммерческого, имущественного содержания. Видимо, по своей природе это право все же неимущественное; оно сродни личной неприкосновенности. Этот вывод затрагивает, конечно, не только музейные предметы, но относится к собственности вообще.

В ст. 3 Федерального закона "О музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Федерации" музейная коллекция выделяется как специальный объект. С точки зрения теории собственности частная коллекция также отлична от случайного набора вещей именно потому, что в ней отражена личность составителя коллекции. Соответственно, разрушение, разрознение коллекции должно квалифицироваться в качестве нарушения права собственности. Интересно, что одним из требований, предъявленных в суде внуком известного коллекционера С.И. Щукина, было воссоединение коллекции в бывшем особняке, принадлежавшем его деду.

Существенно и замечание А. Боннера, что истец "не преследовал каких-либо корыстных целей, а, скорее, пытался защитить память деда" (см. подробнее: Боннер А.Т. Правовые споры, связанные с произведениями искусства // Законодательство. 2005. N 3. С. 51).

В то же время наличие в праве собственности неимущественного элемента, состоящего в праве на демонстрацию, воспроизведение собственных вещей, отрицать можно было бы только в том случае, если бы ясно не чувствовался интерес собственника к неприкосновенности его вещей. Учитывая правомерность этого интереса, сформулированное в Законе о музеях право на воспроизведение вещей, если его брать как право неимущественное (но способное, подобно авторскому праву, порождать имущественные права), заслуживает обсуждения, но как право собственника. Если государство как публичный собственник указало на это право в составе вещного права, предоставляемого музеям, то мы можем сделать логичный вывод, что изначально это право входило в право государственной собственности. Ведь вещное право - это часть права собственности, и его обладателю не может принадлежать ничего такого, чего не было бы первоначально у собственника. Таким образом, фактом позитивного законодательства стало само существование права на воспроизведение вещей.

Как уже говорилось, нет причин ограничивать существование этого права только музейным делом или только публичной собственностью. Дело не только в том, что частная коллекция может стать основой музея, а в том, что собственник должен быть огражден от вторжения в его вещественную сферу не только тогда, когда он лишается владения вещами, но и тогда, когда интимность, замкнутость этой сферы нарушается, став предметом постороннего и несанкционированного внимания и обсуждения. В широком смысле здесь можно говорить о нарушении неприкосновенности частной жизни, privacy. Но сразу же заняться разграничением имущественных и неимущественных элементов в праве на воспроизведение вещей, отграничением этого права от privacy или, напротив, отождествлением их (тем более что наделение музеев или государства таким атрибутом, как частная жизнь, едва ли было бы оправданным, если, конечно, не ставить перед собой сатирические цели), я бы считал ошибочным, потому что на самом деле в собственности личное и имущественное переплетены гораздо теснее, чем это кажется. Поэтому вполне закономерно отказаться от противопоставления этих сторон собственности как от самоцели.

Практически это разграничение будет следовать непосредственно из тех отношений, которые возникнут в ходе защиты права. Например, собственник должен обладать безусловным правом запрета на воспроизведение его вещей, распространение сведений о них помимо его воли . Он не обязан при этом доказывать, что таким распространением ему причинены или могут быть причинены убытки <2>. В то же время собственник (или лицо, которому право на воспроизведение передано собственником) вправе требовать и возмещения убытков, включая упущенную выгоду. Такое требование имеет самостоятельный и факультативный характер. Ведь далеко не всякая личная вещь, всенародное воспроизведение которой оскорбляет чувства собственника, содержит коммерческий потенциал. Понятно, что этот потенциал во многом зависит от личности собственников, включая иногда и прежних обладателей вещи; тем самым снова обнаруживается, что суть собственности - в проявлении лица в вещи.

По этой причине данные, полученные в процессе обысков, осмотров должны предоставляться третьим лицам только в порядке, предусмотренном процессуальным законом. С точки зрения частного права такое предоставление недопустимо, постольку поскольку иное (т.е. ограничение права собственности) прямо не предусмотрено публичным законодательством, в том числе процессуальным. Соответственно, собственник может оспорить неправомерное, с нарушением процессуальных правил, распространение сведений о его вещах, включая фотографии, съемку, описания и т.п., даже если он не является участником процесса.

<2> Если вещь является одновременно и объектом авторского права, то возможен и параллельный иск, в некоторых отношениях совпадающий по содержанию с описанным требованием. Но субъектом иска о защите авторского права будет выступать, естественно, субъект авторского права.

Физическое лицо вправе также требовать и компенсации морального вреда (юридическим лицам моральный вред, конечно, неведом).

Тезис о воплощении личности в вещи, очевидно противостоящий рассудочному представлению о существовании "вещи самой по себе", нуждается все же в поиске своего антитезиса, в обнаружении такой вещи. Некоторым ее аналогом может быть, кажется, коммунальное имущество, те предметы, которые никому не принадлежат (в том числе не находятся в пространстве памяти культуры, не являются знаками коллективной памяти) и рассматриваются исключительно в перспективе "прагматической функциональности" <2>. Можно только, обратившись к собственному опыту (не имеющие стажа жизни в коммунальных квартирах могут вспомнить подъезды наших домов и т.п. объекты), заметить, что сиротливость и заброшенность этих никого не выражающих вещей сочетается с явственно грозящим им уничтожением; сомнение вызывает сам тезис о возможности длительного "ничейного" существования, о возможности бытия вещи (т.е. объекта права) без воплощения в ней личности собственника.

Еще раз напомню, что вещь - это объект права. Природный объект, не охваченный отношениями собственности и не способный стать объектом частного владения, - не вещь.

Вещи, ставшие частью окружения человека, участвующие в обретении им "самости", идентичности (а именно таковы объекты права), - "суть социальные факты", как выразился Я. Ассман в цитированном выше пассаже. Вещей вне социальности (в том числе вне права), следовательно, не бывает.

<2> Утехин И. Очерки коммунального быта. 2-е изд. М., 2004. Исследование И. Утехина посвящено данной проблематике с позиций социологии.

Близко к этой сфере стоит вопрос о воплощении собственника в публичной собственности. Иногда приходится слышать высказывания, что сам тезис о том, что личность собственника воплощена в вещи, что вещь - продолжение собственника, утрачивает значение, когда мы доходим до публичной собственности. Здесь якобы нет уже воплощения собственника, и потому, дескать, все суждения о частной собственности неприменимы к собственности публичной. Думаю, что это неверно.

Если не бывает вещей вне социальных отношений, то это означает и то, что попадание вещи в публичную собственность преобразует бытие этой вещи соответствующим образом. Ведь в противном случае придется признать, что на вещи без изменений сохраняется печать бывшего частного собственника, что ставит публичного собственника в неполноценное положение, вводит предположение о его социальной незначимости и недееспособности. С этим согласиться невозможно. Да и факты говорят об ином.

Всем известно, что такое казенная обстановка в помещении, казенный вид самого здания. Нетрудно обозначить те черты, которые приобретает всякое имущество с того, момента, как оно попадает, скажем, в ведение ведомства обороны. А термин "казарменная обстановка" имеет вполне конкретное наполнение и без сомнений обнаруживается любым наблюдателем, имеющим минимальный жизненный опыт. Точно так же в своем имуществе выражаются различные органы власти, причем существует множество способов нанести специфический отпечаток на свое имущество, выразив наряду с идеями высшей державности и величавости и такие оттенки, как холодная неприступность, безликая непроницаемость и т.д. Не может избежать публичная собственность (обычно закрепленная за органами более низкого уровня компетенции) и запечатлевания запущенности, неустроенности, заброшенности. Можно также заметить, что выражение в имуществе его функционального назначения, вообще очень существенное, может уступить все же влиянию личности собственника. Такой вывод иногда подсказывает сравнение, скажем, помещения и обстановки редакции государственного и частного средства массовой информации (при равных финансовых условиях не всегда в пользу государственного, приходится признать).

Само многообразие отражения личности публичного собственника в своем имуществе не менее, а может быть, более, чем иные факторы, говорит в пользу гипотезы о неоднородности публичной собственности. Во всяком случае феномен отражения собственника в своей вещи для публичной собственности, конечно, не вызывает сомнения.

Более того, бесспорность проявления в принадлежащих ему вещах публичного собственника, точно так же наблюдаемая и у частных юридических лиц, может заставить вернуться к теории юридического лица как фикции. Нужно не только принять как факт, что фиктивность юридического лица, равно как и публичного образования , не мешает ему проявлять (и находить!) свою "самость", впечатываясь в "обстановку, помещения, их специфический порядок", как об этом пишет цитированный выше Я. Ассман, но и попытаться это объяснить. А это объяснение приведет, как мне кажется, к более глубокому пониманию природы юридических фикций.

Не вижу никакой необходимости вступать здесь в обсуждение тех явлений, которые иногда трактуют как "материальное" основание лиц публичного права. Вопрос неплохо исследован в известной работе Б. Андерсона, показавшего идеальность (иллюзорность) феномена нации (см.: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма / Пер. с англ. М., 2001).

На этой стадии рассуждений пора уже привлечь и этимологию, хотя ее непосредственно содержательное значение с того момента, когда, по замечанию М. Фуко, "глубокая сопричастность языка и мира оказалась разрушенной", а "вещи и слова - разделены" , в значительной мере оказалось утрачено, некоторые, особенно архаичные, смыслы этим путем все же удается заметить, правда, в неявном, "просвечивающем" виде. Следует поэтому согласиться с замечанием Клемента Александрийского: "...всегда следует постигать не слова, а то, что они обозначают", понимая, что доводы от этимологии могут лишь помочь объяснению, но не объяснить.

Фуко М. Слова и вещи. С. 79.

Если "лицо" (persona) происходит от "маски" (личины), то мы вправе за этой маской усмотреть не только некое экзистенциальное "я" (едва ли известное тому времени не только как проблема, но и как факт), но и прикрываемое маской и получающее от нее имя и существование, вещественное продолжение, вещественные свойства (свой, кстати, - однокоренной собственному, собственности) лица.

По разным данным, этимология "вещи" восходит к греческому "слово", латинскому "голос" (vox), либо "бодрствую", "сила", "бодрый", "живой" (лат., древнеиндийский и др.) .

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М.: Прогресс, 1986. Т. 1. С. 309 -310. См. также: Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: образ мира и миры образов. С. 161.

Обращает на себя внимание, что все этимологии подчеркивают не косность, неподвижность, неодушевленность "вещи", как мы ее знаем сегодня (неодушевленность - главный признак "вещи" как у В. Даля, так и вообще в современном и в обозримом прошлом словоупотреблении), а напротив, ее динамичный, живой характер ("res вначале не должна быть грубой и только осязаемой вещью, простым и пассивным субъектом передачи, которым она стала" ), что лишний раз подтверждает изначальное единство действующего субъекта (лица) и его вещей (имущества <2>).

<1 > Мосс М. Очерк о даре. С. 175.

<2> М. Маковский пишет, что "имущество первоначально означало "относящееся к роду", включая и непосредственно биологическую сторону рода (племени) как выражение физиологического воспроизводства человека. Приводятся связи значений "имущества, иметь, собственность, доход" со значениями фаллического круга (Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: образ мира и миры образов. С. 182). Такая этимология используется, кажется, нечасто. Но отрицать, что из нее следует самый живой характер собственности, конечно, невозможно.

М. Мосс отмечает свойственную полинезийцам уверенность в одушевленности вещей: "...не только браслеты и ожерелья, но даже любое имущество, украшения, оружие - все, что принадлежит партнеру, настолько оживлено чувством, если не собственной душой, что они сами принимают участие в договоре". Вещи настолько активны, что даже "простой контакт способен передать их свойства". "Каждая из... вещей, каждый из знаков богатства... обладает своей индивидуальностью, своим именем" . "Блюда, вилки, медные пластины - все украшено эмблемами, "оживлено", составляет часть личности собственника и его familia, res, его рода" <2>.

Мосс М. Очерк о даре. С. 121, 160.

<2> Мосс М. Об одной категории человеческого духа. С. 274.

Вероятно, именно представления о самостоятельном бытии вещей (для живых существ это кажется самоочевидным, хотя только в рамках современного сознания) позволили Канту сформулировать известную максиму, возвращающую, впрочем, физическое (и биологическое) бытие объектов права в социум, где это бытие субъективируется и санкционируется: "Все обязанности относительно зверей, других существ и вещей косвенным образом направлены на обязанности в отношении человечества" .

Кант И. Из "Лекций по этике" // Этическая мысль. Научно-публицистические чтения / Ред. кол.: А.А. Гусейнов. М.: Политиздат, 1990. С. 312.

Отражение лица в собственности, образование единства помогает понять принципиальную неотчуждаемость имущества , о которой полтора века назад говорили некоторые немецкие цивилисты. Действительно, нет сделки, в силу которой может быть отчуждено имущество как целое. Имущество не как все, принадлежащее лицу, не как целое, а как некоторое имущество лица - это уже другие объекты права, указанные в ст. 128 ГК. Поэтому говорить о (не)отчуждаемости имущества можно лишь имея в виду все имущество. При этом все имущество не утрачивает качеств объектности. Речь идет, стало быть, о тех препятствиях, которые коренятся в связи с субъектом, в невозможности эту связь разорвать.

Я думаю, здесь уместна параллель с неотчуждаемостью familia, о которой говорилось в гл. 5 книги.

Принципиальная неотчуждаемость имущества приводит к тому, что приходится устранять, замещать субъекта, как это происходит при универсальном правопреемстве, не затрагивая объект. Собственно, идея наследования восходит к представлению о сохранении (продолжении) субъекта, и только этим представлением могут быть объяснены многие иначе непонятные правила наследования.

В то же время многие трудности, возникающие при продаже предприятия, проистекают из попытки разорвать связь субъекта и его имущества, хотя у юридического лица эта связь и не столь сильна, не столь естественна.

Наконец, и процедуры банкротства восходят к идее невозможности отчуждения имущества и потому содержат механизмы замещения лица. Если вещь в рамках традиции пассивна, она передается, то имущество при универсальном правопреемстве обретает активность: оно переходит. Конечно, замена страдательного залога на активный совершенно не случайна.

Идея отражения личности в собственности легла в основу теории интеллектуальной собственности. Ле Шапелье, выступая перед Учредительным собранием, принявшим в 1791 г. декрет о правах автора, охарактеризовал авторское право как "наиболее священную, самую личную собственность из всех видов собственности" . Это так, если ограничиться лишь одной стороной отношения - помещением личности в вещь. Но бытие вещи в качестве объекта собственности предполагает постоянный процесс взаимодействия, между тем автор менее других нуждается в своем произведении; создав произведение, автор отчуждает его от себя, и чем более оно успешно, тем более в нем выражено, стало быть, его тождество, а никто и ничто не может испытывать нужды в тождественном, недостает всегда чего-то иного. В то же время произведение не может служить средством выражения иному лицу; всякий иной собственник произведения относится к нему непременно как к чужому, но не как к своему (я не затрагиваю материальную форму произведения, хотя сюжет о принципиальной невозможности присвоения уникальной вещи и заслуживает отдельного рассмотрения). Поэтому произведение не может быть присвоено (запрет на плагиат - это не запрет на невозможное фактически присвоение произведения, а запрет на отобрание у него имени автора и замену своим). Эти обстоятельства наряду с прочими <2> не позволяют произведению автора приобрести качества объекта собственности.

Липцик Д. Авторское право и смежные права / Пер. с фр. М., 2002. С. 20. Автор приводит и преамбулу из закона штата Массачусетс 1789 г.: "Нет иной собственности, принадлежащей человеку в большей мере, чем та, что является результатом его умственного труда".

<2> Д. Липцик излагает основания пересмотра основ теории "интеллектуальной собственности", выявление в ней качеств, не позволяющих отождествление ее с собственностью на вещь. Среди них: отсутствие вещественности; способ возникновения права, не характерный для возникновения права собственности; ограничение срока права; соавторство отлично от общей собственности; личное неимущественное право автора имеет иную природу, чем право собственности; произведение никогда не выходит полностью из сферы индивидуальности создателя, хотя бы из-за того, что упоминается его имя, а также из-за того, что произведение неприкосновенно (Липцик Д. Авторское право и смежные права. С. 21).

Эти изначальные значения, видимо, все же сказываются в подсознании, которое всегда хранит в свернутом виде историю. Например, Ю.К. Толстой, стиль которого, не заслуживая упрека в излишней беспристрастности, может способствовать выявлению смыслов, которые автор, возможно, и не имел в виду обнаружить, постоянно оперирует термином "живые люди", который играет ключевую роль в обосновании, например, сути юридического лица . Очевидно, что живые люди в правоведении не противопоставляются неживым, во всяком случае пока речь не идет о наследственном праве или судебной медицине. Стало быть, подчеркивается другая оппозиция - людей и вещей. Вещи, имея в системе представлений современного юриста качество неживых, сознательно или, что еще более убедительно, подсознательно выводятся автором из основных посылок синтеза понятия. Но сама настойчивость, с которой появляются в центре понятия "живые люди" (и вытесняются вещи), свидетельствует, как мне представляется, о сохраняющемся значении вещей, имущества как активного начала, которому необходимо столь же активно теоретически противостоять.

См., например: Толстой Ю.К. К разработке теории юридического лица на современном этапе // Проблемы современного гражданского права. М., 2000. В работе автор цитирует свои собственные более ранние высказывания, в которых все то же ключевое место отводится "живым людям".

Рискуя навлечь на себя гнев сторонников живой природы, отмечу все же, что любые апелляции к физическим или биологическим феноменам, настаивание на непосредственном их юридическом проявлении игнорируют тот факт, забываемый после многих лет юридических штудий, что все социальные, в том числе юридические объекты, все их свойства отражают не физические или химические качества, а качества социальные, вещь становится вещью лишь в человеческой голове, а не по собственному бытию. Об этом подробнее говорилось применительно к проблеме дискретности объектов права.

Возвращаясь к этимологии, вспомним, что одно из значений res, как известно, - "дело". Не только лицо проявлялось в вещи, но и вещь в лице.

Ж. Бодрийяр резонно замечает, что "любая вещь что-нибудь трансформирует" . Наверное, хозяина этой вещи - в первую очередь. (Сама идея изменения человека посредством аскезы, отказа от вещей содержит в себе покорное признание факта подчинения сущности человека вещам. Только тогда отказ от вещей с целью самоизменения может иметь характер осмысленного жеста, не лишенного, впрочем, отчаяния.)

Бодрийяр Ж. Система вещей. С. 8.

Может быть, и некоторые юридические (скажем так, ведь "чистых", несоциальных качеств вещи и не имеют, поскольку они вещи, т.е. ведут социальное бытие) качества вещей оказали воздействие на человека? Например, распоряжение собой, выделение себя из общности не следствие ли возможности распоряжения вещами и выделения вещей? И вообще, мог ли отделиться человек раньше, чем это стало происходить с вещами? И могло ли это отделение иметь силу прецедента, силу примера, если бы до этого лицо не было едино с вещами?

Сущность собственности обнаруживает лишь одну свою сторону, если ограничивать субъект-объектное отношение, возникающее в результате эмансипации человека из архаичной общности, только задачами и функциями материального производства, как это чаще всего делается . На этой почве может закономерно возникнуть лишь трудовое обоснование собственности, как это было сделано Локком, оказавшим наибольшее влияние на юридическое сознание нового и новейшего времени <2>.

А.Я. Гуревич прямо подчеркивает, что для древнего человека "не существовало абстрактного отношения "субъект - объект". Далее автор, говоря об обработке земли - главном источнике трудового обоснования собственности, замечает: "...нет сомнения в том, что в конечном счете право собственности отражало как практическое отношение возделывателя земли к предмету приложения его труда, так и некие всеобъемлющие установки, "модель мира", существовавшую в его сознании" (Гуревич А.Я. Аграрный строй варваров // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Ред. кол.: З.В. Удальцова и др. М.: Наука, 1985. Т. 1. С. 105, 107).

<2> Подробнее см.: Соловьев Э.Ю. Прошлое толкует нас: очерки по истории философии и культуры. М., 1991. С. 151 и сл.

При этом Локк вынужден помещать свое обоснование собственности, опираясь на то, что человек - "господин, владелец своей собственной личности, ее действий и ее труда" и именно поэтому "труд вначале давал право на собственность. Труд вначале послужил источником права собственности" , в рамки уже сложившегося права, откуда только он и мог позаимствовать саму идею, предполагающую уже наличие высокоразвитого права и изощренной юридической техники, позволяющей во "владении своей личностью" увидеть главное основание собственности на то, что этой личностью произведено, по известному правилу: "...плоды, приносимые вещью, принадлежат собственнику вещи" (хотя гуманистический ее смысл не вызывает сомнений, но и гуманизм, опирающийся на юридический арсенал, конечно, нуждается в прочной идейной традиции, идущей от классической юриспруденции).

<1 > Локк Дж. Соч.: В 3 т. М., 1988. Т. 3. С. 288, 290.

Стало быть, если даже труд был "вначале" права собственности, то трудовая теория не может претендовать на роль первоначального идейного источника права .

Не случайно С. Булгаков определил теорию "права на продукт труда" как "притязание собственников, утесненных в осуществлении своей собственности" (Булгаков С. Философия хозяйства // Русская философия собственности. СПб., 1993. С. 235 - 236). Обращаясь к лингвистике, В. Топоров отмечает, что "нередко не находит отражения в названиях вещей в архаичных традициях то, что создает своим действием результат, готовую вещь. Вещь не фиксируется языком как "произведенная кузнецом, гончаром, плотником, ткачом и т.п." (Топоров

В.П. Апология Плюшкина: вещь в антропоцентрической перспективе // Топоров В.П. Миф. Ритуал. Символ. Образ: исследования в области мифопоэтического: Избранное. М., 1995. С. 16).

Это обоснование, как можно видеть из всего изложения, наряду с весьма характерным осуждением разлагающей роли денег, апеллирующее и к наглядности владения, благодаря чему споры были исключены, так как "всегда было видно, какой кусок человек себе отрезал" , черпало свой пафос прежде всего в земельной собственности. Между тем, во-первых, земельные отношения, обладая громадной инерцией, не могут быть модельными для собственности, а, во-вторых, уже на самом раннем этапе стремление к накоплению вещей не имело одной только цели увеличения производственных возможностей лица (а часто эта цель была едва ли не последней. Как говорил Антисфен, "богатство не относится к числу необходимых вещей"). Например, для первобытных обществ накопление было, как широко известно, "средством повышения репутации" <2>.

<1 > Локк Дж. Соч.: В 3 т. Т. 3. С. 290 - 291.

<2> Артемьева О.Ю. Личность и социальные нормы в ранне-первобытной общине. М., 1987. С. 178.

И напротив, когда мы понимаем под собственностью любые формы и способы опредмечивания личности, ее внешнего, материального бытия, то трудовая деятельность, являясь, конечно, одной из наиболее существенных таких форм, оказывается все же не единственной . Тем самым снимаются те трудности, которые, когда абсолютизируется трудовая теория собственности, возникают при попытках обосновать право лица иметь больше собственности, чем он может физически переработать или усвоить иным материальным способом, а сама личность получает правовое признание не только как работник физического труда - в совокупности своих материальных, физических возможностей, - но и как субъект идеальных отношений и носитель идеальных качеств (в том числе, конечно, творческих, но также и иных социально обусловленных свойств, например уже упомянутого тщеславия <2>, престижа, религиозно или иным образом мотивированной филантропии <3> и пр.), которые тоже нуждаются в вещной субстанции. Собственность, выступая частью лица, "немыслимой без него", по выражению Аристотеля, конечно, приобретает и свойства человека. Поэтому мы должны согласиться с тем, что "собственность по природе своей есть начало духовное, а не материальное" <4>.

Можно, например, указать на вывод, к которому пришел меркантилист XVIII в. Галиани, стремясь преодолеть эти трудности: "...истинным богатством является человек". Это высказывание цитировал и Маркс (Агг А. Мир человека как субъекта производства / Пер. с венг.; ред. М.А. Хевеши. М., 1984. С. 182).

Впрочем, С. Булгаков весьма резко осуждает всю политическую экономию с ее "экономическим человеком", воплощающим "беспредельный эгоизм, гедонизм и сенсуализм" как развитие гуманизма с его антихристианским культом "естественного человека", освобожденного от "уз идеала" (Булгаков С. Указ. соч. С. 235 - 236). Нужно, однако, заметить, что оправдание собственности гуманистами имело характер, если использовать слова самого С. Булгакова, "суждения фактического, а не принципиального" (см., напр.: Урманова Л.П. Отношение Эразма Роттердамского к собственности // Эразм Роттердамский и его время / Отв. ред. Л.С. Чиколини. М.: Наука, 1989. С. 112 - 119).

И. Ильин так характеризовал отношение христианства к праву: "Христианское учение не дало людям никакого нового учения о праве, о правосознании, о государстве и политике, о законах и суде, о правах и сословиях; оно как будто бы отодвигало все эти предметы на второй план как малосущественные, а по истолкованию первых веков оно даже будто бы их отвергало и осуждало". Но при этом И. Ильин утверждал, что "сама религия невозможна вне права" (подробнее см.: Окара А.Н. Правосознание - центральная категория философии права И.А. Ильина // Государство и право. 1999. N 6. С. 87).

В рамках христианской доктрины всегда существовали взгляды, представленные, в частности, С. Булгаковым (и восходящие к блаженному Августину), отрицающие и телесный мир, и собственность; К. Леви-Строс отмечал "требование прерывности между человеком и природой, которое поддерживалось христианским мышлением как существенное" (Леви-Строс К. Первобытное мышление / Пер. А.Б. Островского. М., 1994. С. 39). В системе этих взглядов не было, естественно, места не только собственности, но и свободе лица и праву (в Средние века бытовала пословица: "Юристы - плохие христиане") (подробнее см.: Давид Р., Жоффре-Спиноза К. Основные правовые системы современности / Пер. с фр. М., 1997. С. 32). Несколько утешает, что юристы были не одиноки. Имелось и другое высказывание: "Купец редко, если вообще, может угодить Богу", идущее от Иоанна Хризостома (Берман Г. Указ. соч. С. 318, 586).

Можно также сослаться на замечания З.В. Удальцовой о различиях православной патристики, понимавшей "бытие как благо, что дает оправдание космосу, а, следовательно, миру и человеку" и "суровое осуждение свободного выбора человека и плодотворности его усилий" Аврелием Августином (Удальцова З.В. Византийская культура / Отв. ред. Е.В. Гутнова. М.: Наука, 1988. С. 43 - 45).

<2> Именно отсутствием гордыни объясняли безразличие "простодушных дикарей" к предметам роскоши.

<3> Аристотель указывает на щедрость как достаточное основание для собственности: "При общности имущества для благородной щедрости, очевидно, не будет места, и никто не будет в состоянии проявить ее на деле, так как щедрость сказывается именно при возможности распоряжаться своим добром" (Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. С. 411).

В дискуссии между стяжателями и нестяжателями (основные оппоненты - Иосиф Волоцкий и Нил Сорский) первые также ссылались на то, что монастырские имения позволяют оказывать помощь нуждающимся, а такая помощь - одна из главный задач монашества.

<4> Бердяев Н.А. Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии. С.

304.

Катон с римским прагматизмом связывает материальность и духовность собственности, заявляя, что только те достойны похвалы и "преисполнены божественного духа", кто смог приумножить полученное по наследству. Эту максиму приводит Т. Моммзен, обсуждая древний благочестивый купеческий быт римлян (см.: Моммзен Т. История Рима. М.: Фолио, 2001. Т. 1. Кн. 3. С. 418). Нельзя не заметить параллелей с некоторыми идеями М. Вебера о роли протестантской идеологии в становлении капитализма.

Вл. Соловьев с полным основанием отмечает, что понятие собственности "само по себе более принадлежит к области права, нравственности и психологии, нежели к области отношений хозяйственных. Неотъемлемое основание собственности, как справедливо признают все серьезные философы новых времен, заключается в самом существе человеческой личности" .

<1 > Соловьев В.С. Оправдание добра // Соч. В 2 т. Т. 1. С. 429 - 430.

Присвоение предметов внешнего мира ближайшим образом приводило к реализации человека, если мы вспомним, что корень res в слове "реализация" дает ему и значение облечения чего-то идеального в вещную форму. Эта по видимости внешняя поверхностная экспансия -

совершенно необходимый этап формирования рефлексии, ведь нельзя научиться смотреть на себя, если нет возможности увидеть себя в окружающих вещах (понятно, что речь идет не об оптике). А рефлексия - первое условие сознания человеком самого себя, самосознания, причем без самосознания не может быть никаких иных форм сознания. Зависимость человека от своих вещей остается с ним навсегда, определяя возможность (или невозможность) его постоянной, переживаемой каждое мгновение самоидентификации, нахождения себя в мире .

Д. Лукач говорит, что "жить как атом, не повреждая и не искажая своей сущности" невозможно, такое "атомарное" бытие является "чисто воображаемым", ложным. И цитирует далее Гете: "Что внутри - во внешнем сыщешь, что вовне - внутри отыщешь" (Лукач Д. Своеобразие эстетического. М.: Прогресс, 1986. Т. 2. С. 398 - 403).

Черчилль говорил: "Сначала мы обустраиваем наше жилище, а потом наше жилище обустраивает нас". Эта активность вещественного окружения, его способность влияния на личность лежат в основе современного дизайна, претендующего на одну из ключевых ролей в социуме будущего. Дизайн опирается на то, что организованное вещественное пространство взаимодействует с тем в человеке, что не артикулируется вербально (словесно); "дизайн затрагивает в человеке то, что глубже всяких слов и смыслов и что в известной (нередко и в большой) мере определяет то, какими будут эти слова и смыслы" . Но эти возможности вещей в свою очередь предопределены тем, что в них уже находится - как активное начало - человек (для дизайна это - автор). Имея вкус к схематическим построениям, можно заметить, что дизайн как наиболее активно развивающееся и одно из самых гуманных направлений современной материальной культуры <2> получил свою энергию, обратившись к наиболее древнему, устойчивому в человеке.

Балла О. Человек и его вещи: к истории бытовой чувственности XX века, или Торжество дизайна // Знание - сила. 2001. N 4. С. 81.

<2> Кстати, небезынтересно проанализировать истинный смысл борьбы аскетической, в том числе коммунистической, идеологии с вещами. Кроме официально провозглашенного вытеснения материального идеальным (духовным) можно, видимо, обнаружить и иной импульс - к унификации, обеднению человека через унификацию, обеднение его вещественной среды.

То, что вещи обладают смыслом, кажется очевидным, искусство (абстрактное - лишь один из вариантов, можно сослаться и на теорию отстранения) тратит усилия на то, чтобы "отсечь от предмета весь ореол смысла" . Но ведь это - устранение из предмета того, что получено от человека. Усилия по освобождению предмета от смысла (впрочем, иногда - и по нахождению в предмете смысла) позволяют количественно оценить это присутствие человека в вещи.

Барт Р. Империя знаков. С. 58. Р. Барт замечает, что, кажется, тот же эффект, если правильно понимать Бодлера, производит гашиш.

Античному и особенно средневековому сознанию было свойственно ощущение "антропоморфной природы и космического человека. Человек обладал чувством аналогии, более того, родства структуры космоса и своей собственной структуры" .

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. С. 73.

Переживание себя как космоса, т.е. части и отражения всеобщей гармонии и порядка, означало отсутствие границы между личностью и окружающим вещным миром, давало ощущение права на пребывание в этом мире как своем, и хотя его присвоение преимущественно имело чисто спиритуальные формы (праведники и святые держали в руках сферу или посвященный им собор), отчуждение от тварного мира либо ограничение сообщения с ним исключительно целями производства, без сомнения, были бы восприняты как посягательства не только на личность, но на весь космос, на Божественную гармонию, а главное - лишение возможности узреть истину, ведь "дух человеческий, утверждали богословы, не в состоянии схватить истину иначе, как при посредстве материальных вещей и изображений" .

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. С. 77.

Р. Адорно говорил, что всякая великая философия решает вопрос онтологического доказательства бытия Бога. Если рассуждение о сути собственности и не может быть признано великой философией, то во всяком случае оно не может не играть достаточно важной роли, чтобы не избежать соотнесения с Богом.

Стремление человека увидеть себя (для средневекового человека это означало узреть в себе Божье подобие) в вещном мире (ведь другого поля зрения нет) непременно приводит к преобразованию этого мира, изменению его по своему подобию, что и является главным основанием и целью его присвоения. Реализация себя в вещном мире - не только право человека, но право и самой материи, способ приобщения ее к мировому порядку: "...материя имеет право на свое одухотворение" .

Соловьев В.С. Оправдание добра // Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 413.

Ср. с убеждением Платона, что "отношение к земле владельца участка должно быть исполнено благодарности, близкой к религиозному благодарению" (Разумович Н.Н. Политическая и правовая культура. Идеи и институты Древней Греции. М.: Наука, 1989. С. 126).

В рамках современной социологии можно указать на высказывание Э. Дюркгейма: "В конечном счете, задача социолога должна состоять в том, чтобы вернуть идеал во всех его формах в природу" (Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / Пер. с фр., сост., послесл. и примеч. А.Б. Гофмана. М.: Канон, 1995. С. 304).

"Материя имеет право на свое одухотворение".

Архаичное сознание было всецело подчинено той пронизывающей все бытие идее, что бог или боги имеют те же потребности, что и люди, "что нужно человеку, то нужно и богу" .

Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. С. 58. В этой классической работе имеется обширный материал по теме.

Греки, например, полагали, что "богам доставляет удовольствие все то, что доставляет оно людям, в том числе всякого рода собственность" (Латышев В.В. Очерк греческих древностей. Богослужебные и сценические древности. С. 44). Здесь уместно привести интересную этимологию вещи, даваемую М.М. Маковским: вещь - от слова "висеть": "жертвенные животные подвешивались на деревьях"; "вещь, предмет, вещество": "воплощение божества, к которому человек приобщается, которое "входит" в человека после его поглощения" (Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: образ мира и миры образов. С. 26).

"Одной из первых групп существ, с которыми людям пришлось вступать в договоры и которые по своей природе были призваны участвовать в договорах, оказались духи мертвых и боги. В самом деле, именно они являются подлинными собственниками вещей и благ мира" .

<1 > Мосс М. Очерк о даре. С. 106 - 107.

Эта идея наиболее наглядным образом проявлена в обычае жертвоприношения - самого универсального и властного обычая, известного человечеству, согласно которому боги и люди совместно, за одним столом делят добычу на всех . Соответственно, все вещи, весь материальный мир принадлежал богам. В рамках "идеи praesentia numinum (божественного присутствия) на земле" царство "богов целиком и полностью относится к "миру сему". Они живут в своих храмах по праву землевладельцев, как собственники земли, принадлежащей этим храмам... "Государство" и "церковь" ни в хозяйственном, ни в чисто понятийном плане не были разделены. Напротив, понятие "государство" подразумевало именно совокупность владеющих землями храмов и их богов... боги - "собственники земли - должны признать царя своим представителем", чтобы он получил власть" <2>.

Нельзя не обратить внимания на замечание К. Леви-Строса: "Система жертвоприношения представляет собой частный дискурс, лишенный здравого смысла, сколь бы часто он ни провозглашался", потому что "система жертвоприношения задействует несуществующий термин - божество" (Леви-Строс К. Первобытное мышление. С. 293). Хотя автор имеет в виду познавательный аспект, нет сомнения, что кризис тотальной, а не только религиозной идеологии, основанной на принесении жертвы, повлек сильнейшие потрясения социальной практики, связанной с освоением материального мира. Причем важным средством ревизии отношения к вещам стал, как видно, здравый смысл, который, однако, составляет одну из основ права.

Если уже речь зашла о познании, нужно подчеркнуть и другой аспект проблемы. Становление секуляризированного права (а пока право находится в сакральных формах, оно самим собой еще не является, если не углубляться в проблематику мононормы) идет одновременно с переменами в других сферах идеологии и социальной практики, и главное, по тем же основаниям: вследствие десакрализации вещного мира: "вера в священность или потенциальную святость всех вещей, существовавшая у германских народов и у восточных христиан, не способствует объективному, скептическому, открытому, рациональному исследованию. Поэтому не случайно первые науки на Западе появились во время разделения светских и церковных политий" (Берман Г. Указ. соч. С. 159). Если читатель испытывает, как и Г. Берман, увлечение схемами, то здесь можно увидеть связь между слабым развитием права и научного мышления в восточном православии; меня больше интересует выявление тех общих архетипов, которые позволяют проникнуть вглубь явления без применения глобальных систем и схем, которые ближе к практике взлома.

<2> Ассман Я. Египет: теология и благочестие ранней цивилизации / Пер. с нем. М.: Присцельс, 1999. С. 38.

Известен довольно плоский, на современный вкус, софизм времен эллинизма: все вещи принадлежат богам, философы - друзья богов, у друзей все общее, значит, все вещи принадлежат философам. Для нас здесь интересно, что боги еще мыслятся нуждающимися в вещах, хотя нужда эта уже кажется не столь острой, иначе боги бы не допустили такого вывода силлогизма, в котором они незаметно оказываются лишенными "всех вещей" . (Во всяком случае спустя не столь уже много лет Т. Ливий полагает, что исключительно смертным свойственна жадность к земле и деньгам <2>.)

С этим вопросом, кажется, связан другой - о неприкосновенности имущества богов, а также, например, о личности жрецов как принадлежащих богам (см.: Латышев В.В. Указ. соч. С. 54). Можно ли понимать эту неприкосновенность так, что имелась более древняя тенденция рассматривать это имущество как общее, общедоступное и тогда присвоение его богам - лишь шаг на пути к частной собственности? Или неприкосновенность означает только противопоставление его частной собственности в сфере commercium и тем самым лишний раз подтверждает генетический приоритет собственности перед оборотом?

<2> Ливий Т. История Рима от основания города / Ред. пер. М.Л. Гаспаров и Г.С. Кнабе; отв. ред. Е.С. Голубцова. М., 1989. Т. I. С. 314. Знаменитый историк, впрочем, не увязывает этот моралистический выпад с описываемыми им едва ли не на каждой странице обрядами приношения богам золотых венков, чаш и т.п. Разве что золото - не медные ассы, т.е. не деньги.

Но в то же время, когда киники придумали это доказательство, уже появилась религия, в которой Бог мыслился нематериально (строгий запрет на изображение можно понимать как реакцию на инерцию воспринимать его материально, реакцию, острота которой свидетельствует о решительности духовного переворота и силе инерционного сопротивления ему). Такой Бог, представший в одной из ипостасей как Дух, конечно, в вещах уже не нуждался. Бог покинул материальный мир . Вещи остались без связи <2>, смысла, души. Теперь только человек может одухотворить творение, присвоив брошенные вещи. Здесь и заключена высшая санкция собственности. Здесь же имеется и источник социального обременения собственности <3>, противостояния ее брутальной материальности <4>.

Позволю себе привести слова поэта, хотя бы ради явно слышной в них тоски и безысходности: "...он покинул этот дом. Покинул". А еще прежде он пытался обозначить ту же драму покидания своих вещей так: "Кто внес сюда шкафы и стол и думал, \ что больше не покинет этих стен; \ но должен был уйти. \ Ничем уж их нельзя соединить: \ чертой лица, характером, надломом. \ Но между ними существует нить, \ обычно именуемая домом".

Это - та же нить, что связывала у Гесиода и Аристотеля хозяина, жену и быка-землепашца и дом, и та же нить, душа, в которой нуждается материя для обретения смысла.

М. Элиаде пишет, что человек "чувствует себя "отчужденным", "и это отчуждение становится источником неутолимой боли, страха, безнадежности" (Элиаде М. Азиатская алхимия. М., 1998. С. 300).

В трезвых терминах эта же идея создания дома единством личности выражена Ж. Бодрийяром: "Наше бытовое окружение остается в значительной мере "абстрактной" системой: как правило, в нем уживается множество функционально разобщенных вещей, и лишь человек, исходя из своих потребностей, заставляет их сосуществовать в одном функциональном контексте" (Бодрийяр Ж. Система вещей. С. 13). Продолжая свои выводы, Ж. Бодрийяр заключает, что отношения собственно вещей друг к другу, объективные отношения, - это отношения технологии, а отношения человека к вещам, субъективные отношения, которые никогда не являются техническими, полны персональности, подчинены вкусу и моде, "получают психическую нагрузку, персонализируются, поступают в практический обиход, включаются в систему культуры" и -главное, наверное, для нас - "идут на продажу" (Там же. С. 14). Итак, субъективное отношение к вещи - вне ее технических, объективных качеств, и именно оно является юридическим.

<2> Творение связи между вещами, творение дома, о котором уже говорилось, - это и творение себя, своего бытия через быт. Быт становится связью, не дополняющей жизнь, но создающей ей смысл, поскольку всякая связь и есть обнаружение смысла. "Быт - это принцип связи, который мы налагаем на вещи, явления, образующие среду обитания. Основная проблема здесь состоит в приручении вещей, в переманивании вещей на свою сторону. Вот эти свои, обезвреженные вещи, эта область воздействия и ответственности отдельного человека - это его дом." (Гинзбург Л.Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002. С. 311). Замечательно, что становление собственности, дома автором увязывается с важнейшей идеей покорения чуждой стихии, враждебности, заложенной в окружающем мире, преодоление которой возможно только через присвоение самого этого мира, т.е. вещей. Об этом мы уже говорили и еще будем говорить дальше.

<3> Социальное обременение собственности выражается не только через моральность, но и через право, причем не только публичное, в котором сегодня воплощены главные обязанности собственника, но и частное. Приведем такое достаточно древнее суждение: "Богатые, владеющие земными благами сверх необходимого, должны рассматривать излишки благ не как свою собственность, а как имущество, принадлежащее бедным и находящееся в их "управлении", и не более того. Бог избрал их своими управляющими" (цит. по: Барг М. "Земное богатство" в видении анонима XV в. // Культура и общественная мысль. Античность. Средние века. Возрождение / Отв. ред. Л.С. Чиковани. М.: Наука. 1988. С. 138).

<4> Может возникнуть вопрос: не противоречит ли этим выводам известная практика накопления собственного имущества христианской церковью? Г. Берман отмечает по этому поводу, что, во-первых, церковная собственность никогда не имела священного характера, а, во-вторых, "материальные ресурсы церкви всегда считались частью ее "преходящей" власти" (Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. С. 229).

"Именно в борьбе между Ваалом и Яхве (или Аллахом), - отмечает М. Элиаде, - снова стали актуальными "небесные" ценности, противопоставленные ценностям "земным" (богатство, плодовитость, сила)" .

Элиаде М. Трактат по истории религий / Пер. с фр. А. Васильева. СПб., 1999. Т. 1. С.

212.

Но еще до победы монотеизма верховный бог чаще всего мыслился как "deus otiosus, Бог праздный, свободный от дел" . М. Элиаде, нашедший следы первоначального единобожия у многих народов, также обращает внимание на пассивность такого Бога, его пребывание вне сферы повседневной деятельности человека. В то же время переход к строгому единобожию не оставляет места, как показывает Я. Ассман, присутствию Бога в природе <2>, которая в политеистическом мире представала как дифференцированная деятельность богов: "Отрицание реальности богов привело бы к тому, что мир оказался бы лишенным этой дифференцированной нуминозной собственной жизни, был бы низведен до уровня подвластной человеку "природы" <3>.

Ассман Я. Египет: теология и благочестие ранней цивилизации. С. 31.

<2> Этот факт не согласуется с божественностью воплотившегося в земного человека Христа. Необходимость отождествить нерожденного и рожденного Бога вызвала затяжной кризис христианства в IV в., когда в борьбе с более логичным арианством вырабатывалось ортодоксальное учение о святой Троице.

<3> Ассман Я. Египет: теология и благочестие ранней цивилизации. С. 32.

Видимо, не случайно обострение всей проблематики, связанной с собственностью, идет от эпохи, когда боги ушли из материального мира. В это время египтяне, соприкоснувшись с духовной катастрофой, переживаемой эллинизмом, "пришли к убеждению, что их страна есть земное жилище богов, "всемирный храм", что только если иссякнет их благочестие, боги покинут свою земную обитель, которую они делят с египетским народом и лишь тогда произойдет dolenda seccessio - боги удалятся на небо" . Это горестное разлучение (dolenda seccessio) остается оборотной стороной собственности, ценой, которую пришлось заплатить за абсолютное право на материальный мир <2>.

Там же. С. 23.

<2> Эта идея хорошо изложена В.П. Топоровым: "Человек стоит между Богом и вещами", потому что поскольку человек создал вещи, подобно творцу, то, пользуясь вещами по своим низким человеческим нуждам, он вступает в общение с Богом. При этом "человек ответствен за вещь и в долгу перед нею", вещь зависит от человека (Топоров В.П. Указ. соч. С. 22 - 27). Здесь идея Вл. Соловьева о праве материи на одухотворение уточняется тем, что именно вещи, созданные человеком и вырванные им из природы, оказываются в полной зависимости от человека. Из этой зависимости вещей и вытекает долг человека как творца. Тем самым становится возможным и диалог с Творцом. Вырвав вещи из природы, человек лишил их связи с природой и собственной жизнью, сделал их беспомощными. Теперь вещи сами по себе существовать не могут, не могут и вернуться назад в природу: не только домашние животные обречены на гибель без человека, но и вся масса вещей не принимается природой, что самым явным и самым неприятным образом знаменуют собой свалки разного рода. Создавая вещи и принимая на себя обязанности творца, человек принимает и бремя заботы о вещах, которое он уже не может отринуть.

По той же причине, надо полагать, собственность постоянно сопровождается страстью , экзистенциальным напряжением, всегда чреватым кровопролитием, которое самым непосредственным образом доказывает тождество человека и его собственности. Вообще, собственность драматична и трагична сама по себе и особенно в силу тех драм и трагедий, которые она постоянно вызывает как в личных судьбах, так и в судьбах цивилизаций.

"Будем исходить из того, что предметы нашего быта в самом деле суть предметы страсти - страсти частной собственности, по своей аффективной нагрузке ничуть не уступающей другим людским страстям; такая бытовая страсть нередко преобладает над всеми прочими, а то и царит в одиночестве, в отсутствие всех прочих. Эта страсть размеренно-диффузная, регулятивная, и нам плохо известно ее фундаментальное значение в жизненном равновесии индивида и социальной группы, даже в самой их решимости жить. В этом смысле в определенный момент вещи, помимо своего практического использования, становятся еще и чем-то иным, глубинно соотнесенным с субъектом; это не просто неподатливое материальное тело, но и некая психологическая оболочка, в которой я царю, вещь, которую я наполняю своим смыслом, своей собственностью, своей страстью" (Бодрийяр Ж. Система вещей. С. 95).

Теперь понятно, почему собственность священна: это неизбежное следствие перенесения на нее отсвета утраченного божественного причастия. "Секуляризация государства в ограниченном смысле снятия с него церковного контроля сопровождалась одухотворением, даже освящением собственности и договора". Теоретически связь с сакральным началом выводится теперь из "святости индивидуальной воли, отраженной в правах собственности и договорных правах" , хотя эта логическая операция, как представляется, лишь дает задним числом аргументы той священности собственности, которая была изначально, и которая сохраняется, чтобы не потерять материю, вещественный мир <2>.

Берман Г. Дж. Указ. соч. С. 45.

<2> Действительная опасность исходит из утраты Бога, утраты пиетизма: "...поскольку сведение человека к вещи больше не связано с его уничижением перед Богом... единство общества поддерживалось важностью своих основных трудов. Реальность становится тем более ненавистной, что ее публично признавали мерой человека" (Батай Ж. Проклятая доля. С. 124). Таким образом, атеизм не только по необходимости материалистичен, но и по необходимости полон ненависти к вещи как мере человека, т.е. к собственности. И порождает то убийственное сочетание преклонения перед материей, вещью и попытками уничтожить собственность, в которой упорно является идеальное присутствие.

Конечно, человек перестает быть мерой вещей, если он лишается своего священного долга перед материей, не признает права материи на одухотворение. Но тогда действительно вещь становится мерой человека.

По словам Э. Фромма, "вещи могут быть теми же самыми или различными. Однако когда мы говорим о тождественности, мы говорим о качестве, принадлежащем не вещи, а человеку" (по другому поводу мы уже затрагивали этот важный аспект, когда говорили о сути объекта права). Кстати, это замечание возвращает нас к самой древней и, видимо, неизжитой архаике, когда "людские отношения основаны на полном, безличном равенстве друг другу, как близнецы-двойники. Никто никакими чертами не выделен. Это период дорелигиозный... никто над человеком не главенствует. Такое восприятие рождается у человека под влиянием, однако, его полной зависимости от природы. Но реальные законы жизни им не осознаются, и он никакой разницы не делает между мощными силами природы и своей полной беспомощностью" <2>.

Фромм Э. Психоанализ и этика. М.: Республика, 1993. С. 282.

<2> Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. С. 46. Это наблюдение, показывающее один из источников идеи тождественности, в то же время позволяет не только обнаружить древность идеи равенства, созданную отнюдь не идеологией естественного права, но и понять причины тех бурных страстей, которыми сопровождалось разрушение изначального обезличивания и утверждение личного неравенства в первобытных обществах.

Для своей реализации человек нуждается не просто в определенном материальном пространстве, которое - всегда - некоторые вещи, но главное в том, чтобы эта вещная сфера была вполне свободна, была своя, ведь стать собой можно только в своем, но не в чужом, "для действительности и полноты бытия недостаточно "себя", а необходимо иметь "свое" .

Соловьев В.С. Оправдание добра // Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 430. В полном противоречии с этим суждением, очевидно, полемически М. Агарков заявляет: "Впервые в истории человечества социалистическое гражданское право резко проводит грань между человеком, с одной стороны, и вещами, с другой стороны" (Агарков М.М. Обязательство по советскому гражданскому праву // Избранные труды по гражданскому праву: В 2 т. М., 2002. Т. 1. С. 224). Конечно, знаменитый цивилист, не увлекавшийся, кстати, официальной идеологией, лишь воспроизводит один из постулатов советского права. Но едва ли можно сомневаться, что отторжение человека от вещей, на самом деле свойственное советскому праву, знаменовало собой крушение гуманизма, возвеличивание не людей, а вещей. Эта грубо-материальная стихия социализма, вообще говоря, осталась в тени и мало изучена, хотя в ней таятся, на мой взгляд, весьма глубокие закономерности и весьма печальные последствия.

Имеет смысл задуматься над тем, что уничтожение собственности, т.е. связи людей и вещей, в рамках материалистической идеологии приводит не к уничтожению материи, т.е. вещей, а к уничтожению людей, или, в более мягком варианте, - исходящих от людей нематериальных качеств, придающих уникальность вещам.

Эти положения развивают высказанную Аристотелем мысль: "Собственность" нужно понимать в том же смысле, что и "часть". Часть же есть не только часть чего-либо другого, но она вообще немыслима без этого другого" . Но если собственность - немыслимая без собственника его часть, то собственник - только мыслим, но реально (вспомним корень этого слова) невозможен без собственности, без своего.

Аристотель. Соч. Т. 4. С. 381 - 382.

Именно поэтому все отношение приобретает юридическое напряжение, приводящее к установлению собственности, определяющей как свои те вещи, в которых личность может свободно реализоваться.

Уже достаточно широко распространившиеся, прежде всего благодаря усилиям структуралистов и постструктуралистов, представления о магической связи вещи и ее хозяина (отражаемой в феномене собственности) привели к довольно умозрительному, на мой взгляд, выводу о том, что "индустриально произведенные вещи лишились ауры аутентичности и сакральности" .

Герасимова Е., Чуйкина С. Общество ремонта // Неприкосновенный запас. 2004. N 2 (34).

С. 71.

Мне кажется, что идея, связывающая усиление мобильности, заменяемости вещей с утратой ими личных качеств, так же как и суждение о снижении роли собственности в экономике, несколько поверхностна. Современному обществу в не меньшей степени, чем обществу традиционному, присуще выражение личных качеств через свои вещи. Как следование моде (сам этот феномен основан на связи лица с вещами), так и демонстрация оригинальности, противостояние моде (хотя и этот процесс моде успешно удается подчинить) происходят посредством вещей. Мода является средством различения, дистинктивности, но, конечно, не только . Такие образующие социальный статус элементы, как поведение, речь, конечно, играют свою роль (как играли всегда), но не являются все же решающими средствами получения места в социальной иерархии. Специально исследовавший этот аспект Ж. Бодрийяр замечает: принадлежащие субъекту предметы говорят о "социальных претензиях и покорности, социальной мобильности и инертности, о привыкании к новой культуре и погруженности в старую, о стратификации и социальной классификации" своего хозяина. "Под знаком предметов, под печатью частной собственности осуществляется постоянный социальный процесс наделения значением" <2>. Понятно, что такие свойства субъекта, как социальная мобильность, манифестация приобщения к новой культуре, противостояние патриархальности с позиций урбанизма достигаются как раз через вещи, имеющие статус модных и способные передать этот статус своему хозяину.

На дистинктивную функцию моды указывает в своем социологическом исследовании А. Тихомирова (В 280 километрах от Москвы: особенности моды и практик потребления одежды в советской провинции. Ярославль, 1960 - 1980-е годы // Неприкосновенный запас. 2004. N 5 (37). С.

101 и сл.). В начале статьи автор упоминает оппозицию общества дефицита и общества потребления, понимая под потреблением "не столько утилитарный экономический процесс, сколько производство экономических смыслов и значений, производство идентичности" (Там же. С. 101). Если учесть выводы Ж. Бодрийяра об отсутствии четкой грани между необходимым потреблением и производством смыслов, то само существование такой оппозиции утрачивает абсолютный характер. По-видимому, и общество дефицита производит свои воплощенные в вещах смыслы, которые, возможно, еще более значимы и важны, когда число вещей, не предназначенных для немедленного потребления, крайне мало.

<2> Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М., 2003. С. 20.

Возрастание количественных параметров потребления никак не отменяет связи лица с вещами. Сокращение срока жизни вещи не лишает ее сакральности, воплощения в ней личности. Выше уже говорилось, что вечность права собственности - качество лица, а не вещи. Вещь выбрасывается не потому, что в ней не успела отразиться личность собственника, а потому, что собственник именно так в ней отражается: ему важно иметь всегда новую вещь. Но это именно его качество, а не качество вещи. Брошенная вещь (секонд-хенд) характеризует ее нового собственника точно так же, как и новая, модная вещь своего собственника. Новый собственник старой вещи вступает в определенные отношения не только со старым собственником этой же вещи (наличие этих отношений, не только юридических, но и затрагивающих самые интимные струны, невозможно отрицать), но со всеми окружающими, с обществом. И средством этих отношений становятся именно вещи.

"Каждый в глубине души знает, что его ценят в соответствии с его предметами, и каждый подчиняется такой оценке, пусть и в форме ее отвержения" .

Там же. С. 22. Как идеолог левой ориентации Ж. Бодрийяр высказывается далее в том духе, что "оспоренная легитимность" социального положения представителя среднего класса "в плане культуры, политики, профессии" заставляет средние классы "с ожесточением делать вложения в частный универсум, в частную собственность и накопление предметов", и это автор рассматривает как обнаружение социального поражения и называет "риторикой безнадежности" (Там же. С. 23).

Это рассуждение, развивая одну из ключевых идей сознания современного (точнее -середины прошлого века) левого интеллектуала, переводит нас, скорее, уже в сферу социологии, указывая также на возможность утешительной психологической практики. В любом случае, однако, даже критика "частного универсума" в варианте "ожесточенного накопления" возможна лишь с позиций ясного признания универсальности самого принципа воплощения субъекта в вещах, в том числе и тогда, когда такое воплощение обнаруживает социальную несостоятельность субъекта! Здесь приходится констатировать, что вещи обнаруживают собственную силу и означают не всегда то, чтобы хотелось их хозяину, как шут, который говорит о своем господине тайную правду.

Фиксируемое правом качество вещи как предмета собственности, состоящее в том, что этот предмет - единственный (индивидуально-определенный), незаменимый, в первом приближении противопоставляющий меновую ценность единичности, подводит к вопросу: в чем же ценность единичности, кроме чисто негативной, неменовой функции? И ответ может быть найден в самой личности: "...абсолютная единичность появляется в вещи оттого, что она обладаема мною, - а это и позволяет мне и самого себя опознавать в ней как существо абсолютно единичное" . (Конечно, в архаике уникальность отражения не могла быть достигнута - ритуал, обычаи превращали вещь, по словам Ж. Бодрийяра, в "непрозрачное зеркало овеществленной структуры человека" <2>. В такой вещи отражался ее хозяин в его социальных ролях и функциях.)

Бодрийяр Ж. Система вещей. С. 101. Здесь же автор развивает эту мысль: "Такова величественная тавтология. Но отсюда и неудовлетворенность, связанная с тавтологичностью всей системы".

Я бы искал источник неудовлетворенности тавтологией (тождеством) в ощущении тщетности, коренящейся не в самом единстве, а в переживании той границы, конечности, которая дана ему и которая дает о себе знать как плата за обретение себя.

<2> Бодрийяр Ж. Система вещей. С. 21.

Лежащее в основе первичных правовых представлений тождество вещи и личности, оказав свое влияние на сложение фундаментальных правовых понятий, со становлением цивилизации и усложнением самой личности стало преодолеваться. Очевидно, что по мере того как идея анимизма развилась до возможности абстракции лица как основного субъекта межличностных, в том числе и в первую очередь религиозных отношений, возникла и идея противопоставления собственно человека, "голого человека" (в пластике классической Греции гармоническая нагота пляшущих, соревнующихся, покоящихся, но всегда обособленных индивидов, не имеющих иного имущества, кроме завороживших Китса тимпанов и флейт, приобретает полемический характер, бросая вызов как идеям нерасчлененного сообщества, так и представлениям о могуществе в форме вещного богатства, которые стали с тех пор отождествляться с "восточной дикостью" и "варварской пышностью") его вещному окружению. Эта идея оказалась в центре мировоззрения, открывшего возможность собственного, идеального бытия человека в единстве со всем миром, -христианства, но платой стала печать несовершенства и обреченности, наложенная на тленное, куда попали все вещи, даже непотребляемые.

Возможно, если видеть истоки собственности, как мы говорили, в насильственном захвате, то эсхатологическое осуждение ее оправданно. Но в сознании самого архаичного собственника едва ли мы найдем чувство вины или греха, дающее почву для таких переживаний.

Известно, что для первобытного человека весь окружающий мир таит опасности и заведомо враждебен, это мир чудищ, людей с песьими головами.

А.Я. Гуревич отмечает, что для всех германских народов мир людей - Мидгард - "срединная усадьба", а за его пределами - Утгард, "то, что за оградой" - хаос, место, где живут "враждебные людям чудовища и великаны" . "Межа отделяла одно поселение от другого, и эта межа была "горизонтом", "дверьми", "воротами", границей неба - преисподней; за межой - преисподняя. Человек, пришедший из чужого поселения, считался "врагом" <2>. (Интересно, что знаменитый постулат Сартра: "Ад - это другой", который стал священной истиной всего экзистенциализма XX в., является точным повторением приведенного высказывания О. Фрейденберг. Я хочу здесь подчеркнуть не то, что французские мыслители повторяли основы антропологии, а то, что это архетипическое отношение отчуждения никуда не исчезло и остается остроактуальным.)

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. С. 60 - 61.

<2> Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. С. 89.

Вспомним деление мира на людей и варваров у греков и римлян, на "Срединное царство, Поднебесную", окруженную дикарями, "запахивающими халат на другую сторону", - у китайцев и пр.

Для человека, живущего в таком мире, захват и присвоение вещей из враждебного внешнего окружения, перенесение их по эту сторону ограды - это благие деяния, упорядочивание мира, уменьшение в нем сил хаоса.

Получаемая таким образом собственность - не только бесспорная и абсолютная, но благословенная, богоугодная . Отталкивание от нее в это время лишено оснований, и действительно, нигде мы не видим такой жадной тяги к вещам, как у народов, разделяющих мир на своих и чужих и не готовых к восприятию слов: "нет больше иудея и эллина, но все едины".

Захват вещей из кромешного мира, мира чужих богов и усвоение их, подчинение своему богу не только уже содержит в себе свою санкцию и создает наиболее прочную почву для права, с которой по силе не сравнится ни труд, ни обмен, но и подготавливает переход уже в условиях другой парадигмы (когда Бог оставил материальный мир) к частному присвоению вещей по их праву быть одухотворенными.

Характерно, что первая резкая рефлексия на это вещное упоение все еще тяготеет к понятиям разделения мира. Например, Плутарх, следуя стоикам, писал, что "начало вражды не в обладании своим, а в присвоении чужого и в превращении общего в свое". Если вражда мыслится как основание, а враги - как объекты присвоения, то, конечно, и присвоение, совершенное в отношении "общего", приводит к вражде; отчуждение, с которым научилась справляться, иногда тяготясь им, цивилизация, еще не кажется нормальным, и его более естественно заменить понятной враждой, за которой уже чувствуется горячее дыхание "системы ценностей, целиком основанной на стремлении отбирать и раздавать, на насилии и соперничестве" . Дальнейшее становление собственности находится под постоянным подозрением в разобщении мира - от космоса до крестьянской общины, которая тоже, как известно, мир. Но напряженные поиски другого способа развертывания личности в пространстве, другой формы ее становления и развития, другого поля приложения ее потенциала, другого пути сообщения, коммуникации с людьми закончились, как очень хорошо известно, крахом.

<1 > Дюби Ж. Европа в Средние века / Пер. с фр. М., 2001. С. 22.

Искупление ценой жизни, лежащее в основе христианства, конечно, не продукт права, а развитие идеи жертвы, из которой, впрочем, право тоже вырастает. Но это искупление, оперируя понятиями, которые не могут не иметь юридических значений, с самого начала ставит христианство (в отличие от ислама (благочестивые аравийские купцы не прибегали к таким крайним средствам торговли) или буддизма) в отношения соревнования, сталкивания с правом.

Вещный мир, отринутый ранним христианством, оказывается сферой исключительно подведомственной праву. В моменты наивысшего торжества религии весь тварный мир вместе с правом презираем и ничтожен. Но ослабление спиритуальности - о причинах нет смысла говорить, в конечном счете это сила жизни (т.е., если угодно, - и божьего промысла), - приводит к торжеству вещественности и права. В литературе можно легко заметить эти периоды, когда на смену вещам, допускаемым в словесность лишь как символы невещественного, приходит товароведческий апофеоз натуры. Вспомним подробнейшие перечни вещей, которыми был так поглощен Робинзон Крузо. В то время на его родине право, вступившее в свою лучшую пору, стало священным. Большая элегия Джону Донну И. Бродского своей величиной обязана прихлынувшему потоку вещей, пришедших в громадном количестве без эпитетов и извинений, сами по себе, и именно количество и вещественность - главное содержание этой поэзии. Если бесправию и произволу соответствуют символизм и романтика, то вторжение в поэзию вещей знаменует восстановление права еще задолго до того, как об этом начинают говорить аналитики.

Признание несовершенства мира означает смирение с его материальностью, оно также означает признание собственности на вещи как единственного и главного условия существования человека в этом мире.